Контргерилья: как опыт второй чеченской войны стал методом российской власти
вторая чеченская война
В эти дни мир вспоминает Анну Политковскую. Ее убили 20 лет назад. Исполнители убийства установлены, заказчики нет. Но мотив известен точно: ее профессиональная работа. Прежде всего, работа в Чечне во время второй чеченской войны, катастрофические последствия которой Россия до сих пор не разобрала и не осмыслила.
Наследство Политковской — 500 статей в «Новой газете». 500 документов эпохи о том, чем была та война.
В мире Политковскую чаще знают как личного врага Рамзана Кадырова. Это сильно преуменьшает значение ее работы для понимания современной России и того, почему она оказалась в точке нулевого гуманизма.
▇ Политковская не была врагом Кадырова, как не была врагом Путина. Она была патологоанатомом войны, которая привела к власти их обоих.
Понять ее наследие без понимания того, как эта война нас расчеловечила, невозможно.
Мы предлагаем вернуться на 27 лет назад, в сентябрь 1999 года. Тогда, испугавшись терактов, страна доверилась Владимиру Путину, который пообещал «замочить в сортире» террористов. Условием сделки «свобода в обмен на безопасность» было усиление президентской власти. В итоге на кону оказалось наше общее будущее.
По материалу «Новой газеты Европа»
«Публиковать нельзя»
Летом 2014 года хакерская группа «Анонимный интернационал» взломала почту Игоря Гиркина (Стрелкова), одного из самых известных подстрекателей и участников войны в Украине, и передала переписку журналистам «Новой газеты». Среди писем нашелся художественный рассказ Гиркина «Приключения отморозков». В нем подробно описан один день оперативника ФСБ на второй чеченской войне, в которой Гиркин участвовал с 1999 по 2005 год.
Гиркин пишет: «Сегодня мы должны ехать на запад, в сторону города Аргун и большого “бандитского” равнинного аула Мескер-Юрт (…). Связной абрек на условленном месте ждет в своей машине. Пересаживаем его к себе и проводим беседу. Сегодня он готов указать четыре дома, где часто укрываются или ночуют боевики».
● Чеченский рекрутинг: как Кадыров сохраняет свою армию за счет гражданских
● Что известно о чеченке, которую вывезли из Грузии в Чечню, а затем убили
● В Чечне избили журналистку «Новой газеты» и ее адвоката, сломаны пальцы, ножевые ранения
● «Этой семейке место в тюрьме либо под землей». Власти Чечни задержали мать правозащитника
Рассказ заканчивался так: «Абрека высадили в Аргуне, завезли Вована на Ханкалу (…). Докладывать, планировать, организовывать…» Вован — еще один оперативник ФСБ, Ханкала — главная база российской группировки в Чечне.
На первый взгляд, в рассказе о встрече с завербованным агентом-чеченцем не было ничего криминального. Любопытным было другое. В самом письме Гиркин предупреждал адресата: «Публиковать <рассказ> нельзя, потому что люди, которых мы захватывали, как правило, после допроса бесследно пропадали. Освобождали только “случайных”. Остальных без суда…»
Пресс-секретарь Гиркина Анастасия Михайловская в ответ на просьбу журналистов «Новой» подтвердить авторство заявила: «Если вы его опубликуете, будет скандал. Нельзя публиковать его. Мы подадим в суд!»
Почему Гиркин так опасался публикации рассказа о давно закончившейся войне?
Катастрофический просчет
Формально вторая чеченская война началась с секретного указа № 1255с, который президент Борис Ельцин подписал 23 сентября 1999 года. Но первым звеном в цепи событий стало вторжение отрядов Шамиля Басаева и связанного с «Аль-Каидой» саудовского наемника Хаттаба в Ботлихский район Дагестана 7 августа 1999 года.
После Хасавюртовского соглашения, которым закончилась первая чеченская война, прошло почти три года. Власть в де-факто независимой Чеченской Республике Ичкерия разделилась. Законно избранному в 1997 году президенту Аслану Масхадову противостоял самый известный полевой командир и вице-премьер Шамиль Басаев. Вместе с наемниками с Ближнего Востока он добивался жесткого шариатского режима с опорой на чуждый местным обычаям салафизм. Поддержки у чеченцев эти идеи не нашли.
Басаев и Хаттаб рассчитывали на дагестанских салафитов. В 90-е в Дагестане появились шариатские джамааты, объявившие автономию от светского российского режима. Самым серьезным анклавом считалась «Кадарская зона» из четырех горных сел. Но здесь мечты о халифате столкнулись с реальностью: подавляющее большинство жителей Северного Кавказа исламское государство не поддерживали. Республики региона, в отличие от Чечни, не стремились и к независимости. Дагестанский поэт Расул Гамзатов сформулировал это так: «Дагестан добровольно в Россию не входил и добровольно из нее не выйдет!»
Первыми отпор боевикам дали сами дагестанцы. Народное ополчение вынудило отряды Басаева и Хаттаба вернуться в Чечню.
Российские власти начали военно-полицейскую операцию в «Кадарской зоне». Чтобы оттянуть на себя силы, Басаев и Хаттаб вторглись в Новолакский район Дагестана. Одновременно идеологи халифата прибегли к куда более страшной тактике: взрывам жилых домов в России. После подрыва военного общежития в Буйнакске, где жили семьи военных, и первого дома на улице Гурьянова в Москве Басаев сказал чешской журналистке Петре Прохазковой, что это «дагестанские бомбы», взорвавшиеся «в ответ на то, что Россия терроризирует Дагестан».
Вероятно, Басаев и Хаттаб исходили из опыта Буденновска: захват заложников там в мае 1996 года развернул ситуацию в пользу чеченского сопротивления. Но в этот раз они фатально просчитались. Позже Басаев категорически отрицал причастность к взрывам, но было поздно. Теракты потрясли Россию, вызвали волну ненависти ко всем чеченцам и дали военным железобетонный повод для реванша.
Ответ России
Уже в первые месяцы западные аналитики оценивали вторую кампанию как гораздо более успешную для России, чем первую. Многие соглашались с Анатолием Чубайсом, заявившим, что «в Чечне произошло возрождение российской армии». Власти и военные учли ошибки первой войны и готовились к новой.
Авантюрных попыток «взять Грозный за два часа одним парашютно-десантным полком» больше не было. Операцией руководили опытные генералы. Группировку наращивали поэтапно и методично. Авиацию и артиллерию применяли широко и без ограничений: реактивные системы залпового огня «Град», самоходную артиллерию, массированные непрерывные авиаудары. По подсчетам западных специалистов, изучавших эту войну по заказу Пентагона, на ВВС приходилось более 80% огневых операций, на артиллерию от 15 до 17%.
Запретных целей у военных не было: ни жилых домов, ни школ, ни больниц, ни рынков. Об этом свидетельствуют многочисленные сообщения российских и международных правозащитников. И не только они. На сайте государственного музея «Мемориальный комплекс славы имени А. А. Кадырова» написано: «Была уничтожена практически вся промышленная, жилая и транспортная инфраструктура. Более 80% жилых зданий в центральной части и микрорайонах <Грозного> были разрушены полностью или не подлежали восстановлению».
Такая тактика привела к колоссальным жертвам среди мирного населения, зато резко сократила потери российских военных по сравнению с первой войной.
В горах воевали элитные подразделения. Бои за ключевые ущелья целенаправленно вели зимой, когда передвижения боевиков легко заметить с воздуха, а лес не служит укрытием. Кроме того, впервые в истории России в разы увеличили боевые выплаты и дали контрактникам социальные льготы. Война стала привлекательным способом заработка.
Но сильнее, чем поражение в первой кампании, на «возрождение армии» повлиял конфликт в бывшей Югославии и вмешательство НАТО. Западные аналитики уже тогда с тревогой говорили, что Чечня стала полигоном, на котором Россия отрабатывает сценарии будущих войн с внешним противником.
Индийский военный эксперт, генерал-майор в отставке Гагандиб Бакши, сравнивал российскую операцию с подавлением сепаратизма в Джамму и Кашмире. По его словам, Балканы и новая миссия НАТО за пределами зоны ответственности альянса побудили Россию изменить военную доктрину и «конвенционализировать» конфликт в Чечне: «Это полномасштабное военное вторжение, <в котором Россия> перешагнула через международное осуждение и перевела конфликт в формат жесткой, классической войны, где законы мирного времени и стандарты прав человека больше не берутся в расчет…»
Символом этого ответа стал Грозный. В 2003 году ООН признала его самым разрушенным городом на планете со времен Второй мировой войны.
От НКВД до ФСБ
29 февраля 2000 года генерал-лейтенант Геннадий Трошев, заместитель командующего Объединенной группировкой войск на Северном Кавказе, объявил о завершении военной фазы. За пять месяцев армия взяла под контроль всю равнинную и значительную часть горной Чечни. Почти все крупные населенные пункты были разрушены. Исключением стал Гудермес: влиятельный клан Ямадаевых, перешедших на сторону Москвы, сдал его без боя.
Из Чечни бежала почти половина населения, около 400 тысяч человек. В России после взрывов домов их никто не ждал. Люди спасались в Ингушетии или с огромным риском уходили зимой через горы в Грузию.
Крохотная Ингушетия приняла 240 тысяч беженцев. Разместить и прокормить их она не могла. Сотни тысяч человек месяцами не получали горячего питания и государственных пайков из-за задержек федерального финансирования. Массового голода удалось избежать только благодаря международной помощи. Тогда и начался исход чеченцев в Европу и другие страны. До войны существовала только одна чеченская диаспора, в Иордании.
Для Москвы начинался новый этап: удержание территории в условиях партизанской войны. Западные эксперты предсказывали трудности, поскольку Россия «никогда не разрабатывала доктрину ведения затяжных кампаний против повстанцев, что стало одной из главных причин поражения в первой чеченской войне».
Доктрины действительно не было. Зато был советский опыт подавления партизанских движений 1940-х: Украинской повстанческой армии (УПА) на Западной Украине и «Лесных братьев» в Прибалтике. Тогда НКВД и МГБ выработали классику советской контргерильи: зачистки, фильтрационные лагеря, насильственные исчезновения, секретные тюрьмы, пытки ради информации или вербовки, коллективную ответственность, чтобы лишить партизан поддержки населения, и амнистии для раскола подполья. Все это с первых дней применялось во второй чеченской кампании.
Главную роль играли не военные, а спецслужбы. Как только армия восстановила контроль над большей частью республики, генералов отодвинули, а стратегическое руководство перешло к ФСБ. С 2001 года Объединенную группировку войск возглавляли действующие или бывшие сотрудники спецслужб, формально перешедшие в МВД.
Именно тогда Игорь Гиркин и подобные ему оперативники развернули в Чечне деятельность, о которой «публиковать нельзя» даже спустя почти 30 лет.
«Остальных без суда…»
Российский правозащитник Александр Черкасов по хроникам нарушений прав человека, которые с начала войны вел Правозащитный центр «Мемориал», установил день встречи Гиркина с агентом у Мескер-Юрта. Он установил и то, что последовало за докладом начальству и что сам автор в рассказе опустил.
Ранним утром 15 ноября 2000 года военные провели в Мескер-Юрте «зачистку». Так в Чечне называли войсковые операции в населенных пунктах. Сценарий всегда был одним и тем же. Военные в масках на бронетехнике без номеров и опознавательных знаков блокировали село или район. Они врывались в дома, проводили обыски, часто грабили на глазах у хозяев. Но главное: без каких-либо оснований массово увозили жителей в неизвестном направлении. Задержанных доставляли во временные центры содержания, по сути в секретные тюрьмы, где проводили так называемые «форсированные допросы», то есть допросы с пытками.
Насилию подвергали всех, независимо от возраста и пола, хотя большинство были «случайными» жертвами, если пользоваться терминологией Гиркина. Через несколько дней их отпускали, нередко за выкуп, собранный родственниками. Но часть людей исчезала бесследно.
15 ноября 2000 года в Мескер-Юрте задержали Ильяса Гачаева, Шамиля Яшуева, Адама и Эмеди Солтамурадовых. Большинство односельчан в следующие дни отпустили. Эти четверо домой не вернулись. Они пополнили список насильственно исчезнувших, который в Чечне исчисляется тысячами.
Точных данных о жертвах насильственных исчезновений во второй чеченской войне нет до сих пор. Ни российские, ни чеченские власти подсчетов не вели. Их вели правозащитники, насколько позволяли скромные ресурсы. Пока МВД РФ еще отчитывалось о результатах, статистика выглядела так: только за первые пять месяцев кампании задержали 5 500 человек. За первые два года «Мемориал» задокументировал бесследное исчезновение более 1 250 задержанных.
Местные жители нашли не менее девяти крупных захоронений и несколько десятков отдельно прикопанных тел. На телах были следы изощренных истязаний: срезанные скальпы, отрубленные фаланги пальцев, отрезанные уши, содранная с живого человека кожа, выколотые глаза, перерезанное горло, переломанные кости. Почти на всех трупах были следы расстрельных выстрелов.
В селе Старые Атаги тела похищенных нашли при чистке совхозного канала. Экскаватор зацепил стул, к которому веревками был прикручен труп молодого чеченца. Его привязали живым, расстреляли как мишень и прикопали вместе со стулом.
Тела, а иногда и живых людей сбрасывали с вертолетов в Грозненское море и чеченские реки. 1 апреля 2000 года жители ингушского села Аршты видели, как военный вертолет скинул человека в реку Асса. Тело опознали: это был 24-летний Рустам Темирсултанов. Судмедэксперт обнаружил у него во рту его собственное глазное яблоко.
По данным «Мемориала», за 10 лет второй чеченской войны жертвами насильственных исчезновений стали от 3 до 5 тысяч чеченцев. Правозащитники подчеркивали, что мониторинг охватывал лишь от четверти до трети населенных пунктов республики, и даже там не был исчерпывающим.
Преступление против человечности
В российском уголовном законодательстве нет статьи о насильственном исчезновении, а значит, нет ни квалификации, ни наказания. Но 18 декабря 1992 года Россия была среди государств, одобривших резолюцию Генеральной Ассамблеи ООН 47/133 о Декларации о защите всех лиц от насильственных исчезновений. Декларация определяет насильственное исчезновение как лишение свободы человека представителями государства или связанными с ним лицами с последующим отказом признать этот факт и сокрытием судьбы человека.
Декларация обязывала государства не допускать таких практик и считать их отдельным уголовным преступлением. Если практика масштабна и систематична, а государство ее не признает, не расследует и не наказывает виновных, она приравнивается к преступлению против человечности без срока давности. Седьмая статья гласит: «Никакие обстоятельства, каковы бы они ни были, будь то угроза войны, состояние войны, внутренняя политическая нестабильность или любая другая чрезвычайная ситуация, не могут служить оправданием насильственных исчезновений».
В 2006 году Россия кардинально изменила позицию и отказалась ратифицировать подготовленную на основе Декларации Международную конвенцию. К тому времени она фактически стала второй после Боснии и Герцеговины европейской страной по числу насильственно исчезнувших граждан. Только юристы организации «Правовая инициатива» выиграли в Европейском суде по правам человека (ЕСПЧ) более тысячи жалоб по делам об исчезновениях в Чечне.
В конце августа умер сербский генерал Ратко Младич, приговоренный Гаагским трибуналом к пожизненному заключению за преступления против человечности. Суд признал его виновным в резне в Сребренице, самом массовом убийстве в Европе после Второй мировой войны. По приказу Младича боснийские сербы убили 8 372 мужчин и мальчиков из семей боснийских мусульман. Пока не нашли, не эксгумировали и не идентифицировали останки, они считались насильственно исчезнувшими. Всего в конфликте на территории бывшей Югославии исчезли более 40 тысяч человек.
Не случайно Россия до сих пор не признала резню в Сребренице геноцидом, а МИД России выразил семье Младича официальные соболезнования.
Поселок «Здоровье»
В начале 2001 года по Чечне пошли слухи о мертвецах в заброшенном дачном поселке «Здоровье», в километре от главной российской базы Ханкала. С января 2000 года там располагался штаб объединенной группировки, которая вела так называемую контртеррористическую операцию. Так официально в России называли вторую войну в Чечне. Поселок опустел, люди боялись туда даже заезжать.
В начале февраля семья Адама Чимаева, пропавшего после задержания в декабре 2000 года, за деньги узнала у российского военного, где находится тело. Отец, рискуя жизнью, нашел сына возле дачного домика: со следами пыток и тремя огнестрельными ранениями в грудь. Чтобы вывезти и похоронить тело, он заплатил военным еще 3 000 долларов.
В конце февраля еще три семьи нашли там тела родных, пропавших во время зачисток. После этого история получила широкую огласку. «Мемориал» вместе с Human Rights Watch подготовил доклад «Грязная война: исчезновения, пытки и внесудебные расправы». О поселке писали «Коммерсантъ» и «Радио Свобода». «Правовая инициатива» позже представляла в ЕСПЧ интересы родственников, после того как государство отказалось расследовать преступление.
Технически это было не массовое захоронение, а свалка, куда вместо мусора сбрасывали трупы запытанных людей. Прокуратура, возбудившая дело после скандала, нашла около 60 тел мужчин и женщин. Почти все были в гражданской одежде, у многих руки и ноги связаны проволокой. У большинства огнестрельные ранения почти в упор в живот, грудь или голову. Тела находились на разных стадиях разложения: от нескольких недель до года. Значит, поселок уже несколько месяцев служил местом, куда выбрасывали мертвых.
Сразу после публикаций власти оцепили поселок под предлогом того, что его якобы заминировали боевики. Тела выложили для опознания в полуразрушенном ангаре на базе МЧС в Грозном. За две недели опознали почти 30 человек. Все они ранее были задержаны военными и исчезли. Как минимум пятерых, по имеющимся доказательствам, доставили на базу «Ханкала» живыми.
Последними опознали трех женщин: Нуру Лулуеву, жену чеченского судьи Саида-Альви Лулуева, и ее двоюродных сестер Марху и Раису Гакаевых. Как следует из решения ЕСПЧ по делу «Лулуев и другие против России», 3 июня 2000 года они пошли на рынок в Грозном и попали под зачистку. Военные в камуфляже и масках надели задержанным мешки на головы и увезли на «Урале». Прокуратура, МВД и ФСБ утверждали, что в списках задержанных этих женщин нет. Когда их нашли, на их головах сохранились мешки, возможно, те самые.
После этого власти срочно похоронили неопознанные тела в братской могиле на окраине кладбища в селе Пригородное.
Останки Ильяса Гачаева и братьев Эмеди и Адама Солтамурадовых, которых увезли из Мескер-Юрта после оперативной информации Гиркина, родственники опознали уже после этих похорон, по фотографиям судмедэкспертов. Тела были в одежде, со связанными за спиной руками. Тело Шамиля Яшуева не опознали, но на одном из обглоданных собаками трупов была куртка, похожая на ту, в которой его забрали из дома.
21 августа 2001 года прокурор Чечни Владимир Чернов заявил агентству «Интерфакс»: «Не имеется показаний свидетелей, подтверждающих тот факт, что федеральные войска несут ответственность за данные убийства, и поэтому главной версией, которой придерживаются органы следствия, является версия об организации данного массового захоронения чеченскими боевиками».
Массовые перезахоронения
Поспешные похороны Чернов объяснил отсутствием условий для хранения тел и заявил, что собранных материалов хватит для любой будущей идентификации. При этом следователи не сохранили одежду и не собрали улик. Не провели вскрытий, не установили причины смерти и прижизненные травмы. Не сделали рентген зубов, не извлекли пули, не взяли образцы для анализа ДНК. Власти сделали все, чтобы тела никогда не опознали, а убийц не нашли.
Останки более 30 человек из поселка «Здоровье» до сих пор лежат неопознанными в братской могиле в Пригородном.
Поиском захоронений долго занималась «Миротворческая миссия имени генерала Лебедя». По данным ее руководителя Александра Мукомолова, до недавнего времени члена Совета по правам человека при президенте РФ, с 1999 по 2009 год в Чечне выявили 119 мест массовых захоронений. В них могут находиться останки около 1 500 человек: жертв исчезновений, пропавших без вести российских солдат, мирных жителей, погибших при бомбежках и обстрелах.
Большинство захоронений до сих пор не вскрыты. Их раскапывают, только если они мешают строительным планам чеченских властей. Тогда останки выкапывают и воссоздают захоронение в другом месте. Перезахоронение без опознания жертв тяжких преступлений стало в республике обычным делом.
Российские и чеченские власти годами повторяют одно и то же: в Чечне нет лаборатории для идентификации останков, а в России не хватает специалистов. На самом деле инфраструктуру для идентификации погибших, прежде всего солдат, в России начали создавать еще в 1995 году. Американские военные помогали коллегам из Минобороны осваивать современные методы и поставляли оборудование для ДНК-анализа.
США были в этой сфере пионерами. Американские антропологи, судмедэксперты и криминалисты сыграли ключевую роль в расследовании преступлений военных диктатур в Латинской Америке. Эксперты ФБР помогли создать в бывшей Югославии самую продвинутую в мире систему эксгумации и идентификации останков из массовых захоронений. Мукомолов не раз называл опыт Боснии и Герцеговины мировым эталоном и предлагал применить его в Чечне.
Россия тоже воспользовалась американским опытом, в 2008 году, сразу после пятидневной войны в Грузии. Более 100 российских судмедэкспертов командировали в Южную Осетию вместе с передвижной лабораторией. Российские власти заявляли на весь мир о 1 500-2 000 погибших за пять дней мирных жителях Южной Осетии и пытались обвинить грузинские власти в геноциде. На деле жертв со стороны Южной Осетии оказалось в 10 раз меньше: 162 человека. Необходимости, кроме пропагандистской, задействовать столько судебных медиков не было.
За два месяца до войны в Грузии, в июне 2008 года, в Ленинском районе Грозного рядом с христианским кладбищем нашли одно из самых крупных захоронений в Чечне, около 800 тел. В июле еще одно, с несколькими сотнями трупов, обнаружили у станицы Горячеисточненская. Но руководитель следственного комитета по Чечне Виктор Леденев отказался проводить эксгумацию, сославшись на нехватку специалистов и инфраструктуры. Даже прежний уполномоченный по правам человека при главе Чечни Нурди Нухажиев публично называл истинную причину этой политики сокрытия: «Именно Минобороны оказывает всяческое противодействие <созданию> межведомственной комиссии по установлению похищенных и пропавших без вести граждан, а также созданию на территории Чеченской Республики лаборатории по идентификации эксгумированных тел…»
Свобода в обмен на опасность
Борьба с терроризмом была официальной целью второй кампании, которую власти упорно называли контртеррористической операцией, а не войной. Это был скорее правовой прием. Военное положение пришлось бы согласовывать с тогда еще независимым парламентом и соблюдать международные обязательства, прежде всего Женевские конвенции.
Но в сентябре 1999 года общество волновала прежде всего безопасность. Позже политологи назовут общественный договор, который предложил гражданам новый премьер Путин, «свобода в обмен на безопасность». Граждане охотно его приняли.
Запад поначалу жестко критиковал российские методы. А у боевиков от них только прибавлялось новобранцев. Ничем не ограниченная жестокость военных и спецслужб стала одной из причин появления «шахидок»: вдовы и сестры убитых после минимальной психологической и идеологической обработки становились «живыми бомбами».
После терактов 11 сентября 2001 года первым позвонил президенту США Джорджу Бушу с соболезнованиями Владимир Путин. Он подчеркнул, что Россия уже два года защищает в Чечне цивилизованный мир от исламистского терроризма. Отношение Запада начало меняться. Басаев, Хаттаб, Умаров и возглавляемый ими «Имарат Кавказ» попали в американские террористические списки. Запад окончательно отказался от идеи международного трибунала по Чечне. Когда Путин открыл воздушное пространство для самолетов НАТО и не возражал против американских баз в Центральной Азии, вторую чеченскую войну стали считать одним из фронтов глобальной войны с терроризмом.
На деле Запад и Россию в этой войне объединяли военные преступления. На обвинения в нарушениях прав человека в Чечне Россия отвечала ссылками на Гуантанамо, Абу-Грейб, секретные тюрьмы ЦРУ в Европе и жертвы среди мирных жителей в Афганистане и Ираке.
Но если сравнить, как США и Россия защищали граждан от терактов, окажется, что для российских властей борьба с терроризмом никогда не была приоритетом. После 11 сентября США перестроили систему безопасности так, что за четверть века ни одна террористическая организация не смогла даже близко повторить «успех» Усамы бен Ладена. В России же теракты стали регулярными: «Норд-Ост» в 2002 году, нападение на Ингушетию и захват школы в Беслане в 2004-м, нападение на Нальчик в 2005-м, бесчисленные взрывы машин, зданий, госпиталей, рынков, самолетов, метро.
Каждый теракт власти использовали для абсолютизации президентской власти и усиления спецслужб. Но не ради борьбы с террористами, а для подавления политического и гражданского несогласия.
Лишь к 2013 году, накануне Олимпиады в Сочи, спецслужбам удалось стабилизировать ситуацию на Кавказе. Во многом помогла международная обстановка. Когда «Исламское государство» (ИГИЛ), созданное выходцами из иракских спецслужб Саддама Хусейна, захватило часть Ирака и Сирии и объявило халифат, туда потянулись радикалы со всего мира, включая Северный Кавказ. И российские спецслужбы просто открыли им границу.
В марте 2024 года последователи ИГИЛ ворвались в концертный зал «Крокус Сити Холл», устроили стрельбу и подожгли здание. Погиб 151 человек, более 600 пострадали. Иностранные спецслужбы предупреждали ФСБ о готовящемся теракте. Но 19 марта, за три дня до нападения, российское руководство публично назвало эти предупреждения «откровенным шантажом со стороны западных стран» и попыткой дестабилизировать общество. ФСБ ничего не сделала, чтобы предотвратить теракт. Теперь в России террористами считаются украинцы, а не игиловцы.
Теракт произошел в условиях полной немоты общества. Задать власти вопрос, что стало с договором сентября 1999 года, больше негде и некому. А стало с ним вот что: методы террора, отработанные в Чечне, стали основным инструментом государственной политики России, внешней и внутренней. Фильтрационные практики, то есть насильственные исчезновения, секретные тюрьмы, пытки и внесудебные казни, стали основным методом «приведения к лояльности» мирного населения после аннексии Крыма, а затем во всех областях Украины, которые российская армия заняла в первые месяцы войны. В самой России, по данным правозащитников, практика так называемых «краткосрочных насильственных исчезновений» вышла за пределы Чечни и распространилась по всем регионам.
▇ Если в статьях Анны Политковской заменить чеченцев на украинцев, Новые Алды и Катар-Юрт на Бучу, Изюм или Херсон, а Грозный, Комсомольское, Аргун и Шали на Мариуполь, Бахмут, Харьков или, прямо сейчас, Киев, они окажутся абсолютно актуальными и абсолютно пророческими.
Материал подготовлен совместно с гражданской инициативой «Проект памяти», в которую входят российские юристы, правозащитники и исследователи, изучающие насильственные исчезновения и сохраняющие историческую память.
Exchange
